Доктор Джимми всегда был тем, кто тщательно подбирал слова. После потери жены что-то внутри переключилось. Теперь он смотрит на людей в своем кабинете и говорит прямо. Без смягчений, без профессиональных оговорок.
Миссис Эллиотт тридцать лет жаловалась на беспокойство. "Вы не тревожитесь, — сказал он ей в тот вторник. — Вам просто скучно. Ужасно скучно". Она заплакала, потом ушла. На следующей неделе она пришла с билетами на круиз. Глаза блестели.
Молодой финансист Марк постоянно говорил о стрессе. "Это не стресс, — отрезал Джимми. — Вы просто ненавидите свою работу. И, кажется, самого себя". Марк сначала онемел от ярости. Через месяц он прислал открытку из сельской Италии, где учился делать сыр.
Сам Джимми наблюдал за этими переменами со странным чувством. Его собственные ночи стали тише. Острая боль утраты не исчезла, но смешалась с чем-то новым — с тихим удивлением. Он больше не чувствовал себя за стеклом, отделяющим его от других. Эти резкие, неотфильтрованные слова, которые он бросал, как камни, почему-то разбили и его собственную скорлупу.
Он начал замечать, как падает свет в кабинете по утрам. Стал покупать хлеб в булочной через дорогу, просто чтобы послушать шум улицы. Однажды, разговаривая с пенсионером, который годами жаловался на одиночество, Джимми сказал: "Вы не одиноки. Вы просто боитесь, что вас увидят настоящим". И в этот момент он понял, что говорит и о себе.
Изменения не были громкими. Они приходили тихо, как смена времен года. Его практика не рухнула. Наоборот, люди, казалось, приходили чаще. Не для красивых слов, а для той неудобной, колючей правды, которая, как ни странно, освобождала.
Вечером, закрывая кабинет, Джимми смотрел на фотографию жены на столе. "Я, наверное, сошел с ума, — говорил он вслух. — Или, может быть, наконец-то начал приходить в себя". Тишина в комнате больше не казалась ему пустой. Она была просто тишиной. И в этом была своя, новая, непривычная мирность.
